***
Юдифь сидела,
дрожа от холода, в своей комнате. Темнело,
но она не удосужилась разжечь огонь или
приготовить ужин. Казалось, она не могла
придумать, как выполнить даже самые
простые дела, которыми занималась с
детства.
Аарон уехал из Норвича. Она
отдала ему маленький серебряный амулет
в форме руки, который носила на шее. Она
не думала, что он будет стоить много, но
это было всё, что у неё было, и Аарон был
благодарен. Мать дала ей амулет в тот
день, когда они с отцом Юдифь бежали до
суда. Юдифь помнила эти крепкие объятия.
Как она цеплялась за родителей, отчаянно
желая, чтобы они остались, но уговаривая
их уйти, боясь, что если они не уйдут
немедленно, будет слишком поздно. Она
снова почувствовала тот же страх тем
днём, когда обняла Аарона и умоляла его
поскорее уйти. Его последними словами
были: «Береги себя». Последние слова её
матери были обращены не к ней, а к Исааку.
«Позаботься о своей младшей сестре,
Исаак. Теперь ты ей и отец, и брат».
Правда
ли, что её родной брат убил их лучшего
друга? Она не могла, она не хотела в это
верить, но если это не Исаак, то убийцей
должен быть человек, которого она любила
даже больше брата, человек, которому
она посвятила свою жизнь. И это было так
же немыслимо.
Она пыталась рассуждать
здраво. Почему Исаак так отчаянно убеждал
её, что ей померещился труп? Был ли он
той тенью, которую она видела под яблоней?
Он мог дождаться её ухода и перенести
тело, пока она искала его. Не в дом Якоба
– на это не было бы времени – но он мог
перетащить тело из комнаты в синагогу
и перенести его в дом Якоба той же ночью.
Но зачем ему было убивать бедного, ни в
чём не повинного Натана?
Она попыталась
представить себе комнату такой, какой
видела её сегодня, но чётко помнила лишь
то, как она выглядела сегодня утром.
Сваленные в кучу пергаменты и книги,
словно кому-то не терпелось поскорее
заняться чем-то другим – эти списки
слов!
Она полезла в сумку и вытащила
пачку пергаментов. Зажёгши свечу от
углей, Юдифь снова осмотрела их. Храм,
сожжение, уничтожение. Некоторые слова
были зачёркнуты, а поверх написаны
другие. Но случайные буквы рядом со
словами не имели никакого смысла.
Внезапно её осенило. Еврейские буквы
также были числами. Буква Далет обозначала
число 4, а буква Реш – число 200. Рядом с
каждым словом в списке стояло число,
которое представляло собой суммарное
значение букв в слове. Буквы, написанные
на камне – Хей, Шин и Мем – тоже имели
числовое значение. Хэй означал 5, Шин —
300, Мем — 40; в общей сложности 345. Было ли
это важно?
Юдифь подняла
взгляд. На улице уже стемнело, а Исаак
всё ещё не вернулся. Что-то было не так.
Она засунула пергаменты обратно в сумку
и, схватив плащ, поспешно вышла из дома.
Улицы были почти безлюдны, если не
считать собак, рыскавших по мусору. Из
одной из таверн, поддерживая друг друга,
вывалилась пара пьяниц. Один из них
окликнул её, но Юдифь, крепко скрестив
руки на груди, чтобы скрыть белый значок,
поспешила дальше. Синагога и кабинет
были погружены во тьму, и Исаака там не
было видно. Она взмолилась, чтобы найти
его у Бенедикта, и повернулась, чтобы
вернуться. Деревянные ставни на
аптекарской лавке, как и на всех остальных
на улице, были опущены, закрывая вход,
но Юдифь проскользнула по переулку к
боковой стороне лавки и осторожно
постучала в узкую дверь. Тишина.
Пожалуйста, будь дома, Бенедикт,
пожалуйста. После третьего стука дверь
приоткрылась и выглянул Бенедикт.
-
Мой брат здесь? — спросила Юдифь.
Бенедикт
рассеянно посмотрел на неё, словно не
понимал, о чём она говорит.
- Мне нужно
поговорить с тобой. Речь идет об Исааке.
Я боюсь, что он собирается сделать что-то
глупое, даже опасное. Бенедикт!
Он
наконец очнулся от своих раздумий и,
обеспокоенно нахмурившись, жестом
пригласил её войти. Юдифь последовала
за ним через кладовую, лавируя между
бочками и большими глиняными горшками.
Полки были заставлены флаконами с
зелёными, коричневыми и золотистыми
жидкостями – одни непрозрачные, другие
прозрачные, как цветное стекло в церковных
окнах. Мешки с сушеными травами лежали
в пыльных углах, а их пучки свисали с
балок, наполняя воздух пряным ароматом.
Грубо сколоченные столы были усеяны
пожелтевшими костями животных и чёрными,
сморщенными корешками, словно крошечные
сморщенные младенцы.
Бенедикт
отодвинул кожаную занавеску, отделявшую
его маленькую комнату от кабинета. В
одном углу была свернута постель, а в
другом стоял небольшой столик с двумя
табуретами, но всё остальное пространство
комнаты было занято стопками свитков
и пергаментов, и шатающимися стопками
книг. Юдифь гадала, где Бенедикт находит
место на утоптанном земляном полу, чтобы
расстелить свой тощий тюфяк, когда
приходит время спать.
Он указал на
один из табуретов, но сам остался стоять,
неловко топчась в дверях и то и дело
вытирая грязные руки о фартук из
мешковины. Юдифь поняла, что оторвала
его от измельчения трав для лавки.
-
Что случилось с Исааком? — спросил
Бенедикт. - Должно быть, случилось что-то
серьёзное, раз ты пришёл сюда одна.
В его тоне слышались нотки упрёка. Хотя они были помолвлены, если её увидят входящей в его комнату ночью, это послужит темой сплетен, а также это будет иметь значение для Бенедикта, подумала Юдифь с внезапным раздражением. Она попыталась не обращать внимания на его хмурый взгляд. Ей нужно было рассказать ему о Натане, но она не знала, с чего начать. Если он не одобряет её прихода к нему в комнату одной, ему точно не понравится идея, что она ходила с другим мужчиной в пустой дом.
