Стивен Сейлор - «Вишня Лукулла» (окончание)

Стивен Сейлор 

«Гладиатор умирает только раз»

(сборник рассказов)

«Вишня Лукулла»  (окончание)

– Ты получил информацию об обратном? 

– Ни малейшего слуха. Я знаю, о чём ты думаешь: Варий был человеком известным, за его голову назначена награда и у него имеется особая примета – нет одного глаза. Если он выжил, он либо сбежал за пределы Рима, либо похоронил себя так глубоко, что можно считать его мёртвым. 

– Кажется, ни живой, ни мёртвый Варий тебе сейчас ни к чему. Твой триумф обойдётся без этого украшения. 

Лукулл приподнял бровь. 

– Цицерон предупреждал меня о твоей склонности к сарказму. Но ты затрагиваешь самую суть дела. Я сохранил жизнь Вария с конкретной целью вернуть его в Рим живым. Он ускользнул от меня и сорвал мои планы. В конце концов, я ведь мог просто сказать солдатам, чтобы они принесли мне его голову на пике. И всё же… – он снова повернулся к рабу, который подрезал кусты роз. – Ты, там! Садовник! 

Мужчина бросил работу и поднял глаза. Увидев, кто его окликнул, он быстро опустил голову, так что его глаза были закрыты полями шляпы. Я не смог разглядеть его лицо. 

– Да, хозяин? – отозвался он. 

– Иди сюда. 

Садовник двинулся к нам, склонив голову. 

– Достаточно, стой, - сказал Лукулл. До мужчины оставалось ещё несколько шагов. – Как долго ты здесь работаешь в моих садах? 

– С начала весны, хозяин. Меня купил в Афинах один из твоих агентов и привёз сюда, чтобы ухаживать за твоими розами. Это то, что я делал всю жизнь, хозяин – ухаживал за розами. – раб сносно говорил на латыни с греческим акцентом. Он продолжал отводить взгляд, словно испытывая трепет перед своим хозяином. 

– Как тебя зовут? – задал вопрос Лукулл. – Да, да, я знаю, что спрашивал тебя раньше, но скажи мне ещё раз. 

– Мото, хозяин, – мужчина нервно вертел садовые ножницы в руке. 

– Покажи своё лицо. 

Мото приподнял подбородок. Он моргнул и прищурился, когда последний луч солнца упал на его единственный глаз; другой глаз отсутствовал. Травма давно зажила. Место, где должен был быть глаз, покрывала покрытая рубцами кожа. 

– Как ты потерял свой глаз, Мото? – спросил Лукулл на удивление ровным голосом. 

Мужчина вздохнул. Он уже рассказывал эту историю раньше. 

– Это случилось очень давно, хозяин. Укололся шипом розы. Сначала казалось, что это небольшая ранка, но потом она загноилась. Несколько дней у меня была лихорадка, я чуть не умер. В конце концов, мне стало лучше – но я остался без глаза. 

Лукулл кивнул. 

– Возвращайся к работе… Мото. 

С облегчением оттого, что его отпустили, раб поплёлся обратно к розовому кусту. 

Лукулл схватил меня за локоть сильнее, чем это было необходимо, и затащил в глубокую тень под вишнёвым деревом. 

– Ты видел, Гордиан? 

– Видел, что? 

– У него только один глаз! 

– Да, я заметил. Что из этого? 

Лукулл понизил голос до шепота. 

– Его лицо – это уже не то же самое. В чём-то другое – более худое, более морщинистое ... но мужчина может изменить своё лицо, если у него есть желание. И его голос другой, я должен признать, - но любой может притвориться, что говорит с акцентом…

– Что ты говоришь, Лукулл? 

– Этот раб, этот садовник, который называет себя Мото – я почти уверен, что этот человек на самом деле… Марк Варий. 

– Что? Конечно, нет! Разве ты не можешь сказать наверняка, просто посмотрев на него? 

– Глаза ненадежны; глаза обманывают человека. Есть ещё одна способность, которую постулирует Антиох, - чувство знания…

– Едва ли можно поверить, что Варий вырвался из твоих лап только для того, чтобы появиться в твоём саду, чтобы ухаживать за цветами, Лукулл, – я чуть не рассмеялся, но выражение его лица остановило меня. Он был очень серьёзен. – Несомненно, в Риме должны быть люди, которые знали его прежде, чем он стал предателем и присоединился к Серторию, люди, которые могли бы опознать его без всяких сомнений. Собери несколько таких людей и попроси их взглянуть на этого Мото. 

Стивен Сейлор - «Вишня Лукулла»

Стивен Сейлор 

«Раб умирает лишь раз» 

(сборник рассказов) 

«Вишня Лукулла» 

– Как только дело сделано, оно уже сделано. Свершившийся факт приобретает вид неизбежности, независимо от того, насколько сомнительным он мог казаться сначала. Ты не согласен, Гордиан? – Цицерон насмешливо улыбнулся. 

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду, - ответил я. 

Прекрасным весенним утром мы гуляли по Форуму. Впереди нас на горизонте за Капитолийским холмом лежали пушистые белые облака, похожие на огромный нимб, венчающий Храм Юпитера, но во всех остальных направлениях небо было безупречно синим. В мягком, тёплом воздухе слышалось пение птиц с тисовых деревьев, росших на склоне холма Палатин, круто поднимавшегося слева от нас. Мы продолжали идти медленным шагом, но остановились, когда группа весталок вышла из круглого храма своей богини и пересекла наш путь, высоко подняв подбородки и надменные лица. Одна из них соизволила взглянуть на Цицерона, и я видел, как он слабо кивнул ей. Я узнал его невестку Фабию; однажды, много лет назад, я спас её от ужасной участи, которая ожидает любую весталку, которая осмеливается нарушить свой обет целомудрия. Фабия, казалось, не замечала меня или намеренно избегала встречаться со мной взглядом. Так иногда бывает с теми, кто обращается к Гордиану-сыщику в трудные времена; когда беда позади и я им больше не нужен, я исчезаю в их глазах, как дым от кадильницы можно рассеять струей воздуха, не оставляя следов аромата. 

Цицерон, уставший гулять, показал, что хочет немного посидеть на каменной скамье у ступенек Храма Кастора и Поллукса. Он указал на место рядом с собой, но я сказал ему, что предпочитаю немного постоять. 

– Ты что-то говорил о неизбежности? – спросил я. 

Цицерон задумчиво промычал. 

– Как это сформулировал драматург Энний?: «Теперь это сделано». Я предполагаю, как сложились судьбы; как могло быть иначе?» – Энний, насколько я помню, говорил об убийстве Рема Ромулом, о чём ты, чёрт возьми, говоришь, Цицерон? 

Он пожал плечами и прищурил глаза, словно ища в уме пример, но я подозревал, что мысль, которую он хотел высказать, уже полностью сформировалась в его сознании, и он просто не торопился, чтобы добраться до неё, желая, чтобы его слова казались спонтанными, а не заученными. Цицерон был юристом, и так говорят юристы; они никогда не переходят прямо к тому моменту, когда они имеют возможность воспользоваться окольными путями. Давить на него было бессмысленно. Я вздохнул и всё-таки решил сесть. 

– Что ж, Гордиан, подумай: всего десять лет назад, скажем, во время консульства моего хорошего друга Лукулла, кто мог с уверенностью предвидеть будущее Римской республики? На западе мятежный генерал Серторий заманивал недовольных в сенате в Испанию, с целью создания соперничающей республики; Серторий и его последователи заявили, что они представляют истинный Рим, и продемонстрировали намерения когда-нибудь вернуться, чтобы объявить город своим. Между тем, на востоке, война против царя Митридата приняла оборот к худшему; это начинало выглядеть так, как будто Рим откусил больше, чем он мог прожевать, когда он вторгся во владения Митридата в Малой Азии, и мы, вероятно, задыхаемся от своей ошибки. 

– А затем, чтобы усугубить ситуацию, наши враги решили объединить силы против нас! Серторий послал свою правую руку, Марка Вария, чтобы тот возглавил армию Митридата, и таким образом Рим оказался зажат между двумя римскими же полководцами с двух сторон. Тем более было тревожно, что у Сертория был только один глаз – как и у Вария! Один потерял правый глаз в битве, другой – левый; я никак не вспомню, кто потерял какой. Несмотря на Аристотеля и его презрение к совпадениям, любой историк скажет тебе, что Фортуна любит странную синхронизацию и любопытные параллели – и какой любопытный поворот событий был бы, если бы Рим был побежден двумя своими собственными генералами, парой людей, которые вместе обладали одной парой глаз. Должен признаться, Гордиан, пребывая в тревоге, я уже представлял, что Серторий и Митридат вместе восторжествуют и разделят мир между собой. История тогда пошла бы по другому пути, и сегодня Рим был бы другим местом. 

– Но этого не случилось, - сказал я. 

– Серторий с его стремлением доминировать во всём, наконец-то, стал настолько невыносимым для своих последователей, что они убили его. Одноглазый приспешник Сертория – Варий в конце концов оказался не таким способным полководцем; в морском сражении у острова Лемнос Лукулл взял его в плен и уничтожил его армию. Царь Митридат был побеждён на всех фронтах и лишён своих самых ценных территорий, которые теперь платят дань Риму. Что сделано, то сделано, и, кажется, такой результат всегда был неизбежен. Триумф Рима был гарантирован с самого начала по милости богов, и иначе и быть не могло. 

– Значит, ты веришь в судьбу? 

– Рим верит в судьбу, Гордиан, ибо на каждом этапе истории его судьба это подтверждала. 

Стивен Сейлор - «Поппи и отравленное пирожное»

Стивен Сейлор 

«Гладиатор умирает только раз» 

(сборник рассказов) 

«Поппи и отравленное пирожное» 

– Молодой Цицерон говорит мне, что ты умеешь быть осторожным. Это правда, Гордиан? Ты и вправду не болтун? 

Учитывая, что вопрос был задан мне магистратом, отвечающим за поддержание римской морали, я тщательно взвесил свой ответ. 

– Если лучший оратор Рима что-то говорит, кто я такой, чтобы ему возражать? 

Цензор фыркнул. 

– Твой друг Цицерон сказал, что ты также умён. Отвечаешь вопросом на вопрос, так? Я полагаю, ты уловил это, слушая, как он, выступая в судах, защищает воров и убийц. 

Цицерон был моим случайным нанимателем, но я никогда не считал его своим другом. Было ли нескромно говорить это цензору? Я держал рот на замке и неопределенно кивнул. 

Луций Геллий Попликола – Поппи для своих друзей, как я позже узнал, - выглядел крепким мужчиной семидесяти или около того лет. Во времена, охваченные гражданской войной, политическими убийствами и восстаниями рабов, достижение столь редкого и почтенного возраста было доказательством благосклонности Фортуны. Но Фортуна, должно быть, перестала улыбаться Попликоле – иначе зачем вызывать Гордиана-сыщика? 

Комната, в которой мы сидели, в доме Попликолы на Палатинском холме, была скудно обставлена, но некоторые предметы обстановки были высочайшего качества. Ковер был греческий, с простым геометрическим рисунком в сине-желтых тонах. Старинные стулья и соответствующий стол-тренога были из чёрного дерева с серебряной отделкой. Тяжёлая драпировка, закрывающая дверной проём для уединения, была из мягкой зелёной ткани, прошитой золотыми нитями. Стены были мрачно-красными. Железная лампа в центре комнаты стояла на трёх ногах грифона и выдыхала устойчивое пламя из трёх открытых пастей грифона. При её свете, ожидая Попликолу, я внимательно изучмл маленькие жёлтые бирки, которые висели на свитках, заполнявших книжный шкаф в углу. Библиотека цензора целиком состояла из серьёзных работ философов и историков, без разных поэтов или легкомысленных драматургов. Все в комнате напоминало человека безупречного вкуса и высоких стандартов – именно такого человека, достойного, согласно общественного мнения, носить пурпурную тогу, человека, способного хранить священные списки граждан и выносить суждения о нравственном поведении сенаторов. 

– Значит, меня порекомендовал Цицерон? – за десять лет, прошедших с того момента, как я впервые встретил его, Цицерон предложил мне довольно много дел. 

Попликола кивнул. 

– Я сказал ему, что мне нужен агент для расследования… частного дела. Человек, не принадлежащий к моему собственному дому, и всё же кто-то, на кого я могу положиться, который будет тщательным, правдивым и абсолютно осторожным. Он, похоже, думал, что ты подходишь. 

– Для меня большая честь, что Цицерон порекомендовал меня человеку твоего высокого положения и…

– Осмотрительности! – акцентировал он, прервав меня. – Это самое главное. Всё, что ты обнаружишь, работая на меня – всё, – должно храниться в строжайшей тайне. Всё, что ты узнаешь, ты откроешь только мне и никому другому. 

Он смотрел на меня из-под морщинистого лба с тревожной недоверчивостью. Я кивнул и медленно сказал: 

– Если такая осмотрительность не противоречит более священным обязательствам перед богами, тогда да, цензор, я обещаю тебе абсолютную осмотрительность. 

– Честью римлянина? Тенями твоих предков? 

Я вздохнул. Почему эта знать всегда должна так серьёзно относиться к себе и своим проблемам? Почему каждая сделка должна требовать вызова умерших родственников? Сногсшибательная дилемма Попликолы, вероятно, была не чем иным, как заблудившей женой или небольшим шантажом из-за симпатичного раба. Меня раздражало его требование клятвы, и я подумал об отказе, но факт был в том, что только родилась моя дочь Диана, и домашняя казна была опасно истощена, а мне нужна была работа. Я дал ему слово, поклявшись честью и предками. 

Он извлёк что-то из складок своей пурпурной тоги и положил на столик между нами. Я увидел, что это небольшое серебряное блюдо, а в нём, похоже, был какой-то деликатес. Я почувствовал запах миндаля. 

– Что ты думаешь об этом? – спросил он. 

– Похоже, это сладкое пирожное, - предположил я. Я поднял миску и понюхал. – Да, миндаль и ещё кое-что…

– Ей-богу, Геркулес, не ешь этого! – он выхватил у меня миску. – У меня есть основания полагать, что оно отравлено, – Попликола вздрогнул. Он внезапно стал выглядеть намного старше. 

– Отравлено? 

Стивен Сейлор - «Гладиатор умирает только раз» (окончание)

«Гладиатор умирает только раз» (окончание)

Затем, однажды, когда в Риме царило самое жаркое лето, которое я мог вспомнить, Эко пришёл ко мне в мой сад, чтобы объявить о посетителе. 

– Женщина? - спросил я, наблюдая, как его руки изгибаются в воздухе. 

Эко кивнул. Он продолжал говорить, пользуясь разработанной нами сложной системой жестов, о коже цвета ночи. 

Я приподнял бровь. 

– Нубийка? 

Эко кивнул. 

– Приведи её. 

Моя память не воздала должного ее красоте. Как и прежде, её волосы были украшены лентами, и она была одета в бледно-голубой цвет воронёной меди. Наверное, наряд был лучшим из того, что у неё было. Она надела его на похороны; теперь она надела его для меня. Я был польщён. 

Она долго изучала меня с недоуменным выражением лица. 

– Я видела тебя где-то раньше, - наконец сказала она. 

– Да. В Сатурнии, на похоронах Секста Тория. 

Она втянула воздух. – Теперь я вспомнила. Ты сидел напротив меня. Ты не был похож на остальных - смеявшихся, шутивших, жаждавших крови. Когда Занзибу убили, ты видел страдание на моём лице, и я могла сказать, что ты … – её голос затих. Она опустила глаза. – Как странны пути, по которым нас ведут боги! Когда я спросила в Субуре о человеке, который мог бы мне помочь, люди назвали мне именно твоё имя, но я никогда не думала, что видела тебя раньше ... и в том самом проклятом месте из всех мест, в тот самый проклятый из всех проклятых дней! 

– Так ты знаешь, кто я? 

– Гордиан. Тебя называют сыщиком. 

– Да, а ты? 

– Меня зовут Зулейка. 

– Не римское имя. 

– Когда-то у меня было римское имя. Человек, который был моим учителем, дал мне его. Но Зулейка – это имя, с которым я родилась, Зулейка – это имя, с которым я умру. 

– Я так понимаю, ты сбросила своё рабское имя, когда избавилась от своего бывшего хозяина. Значит, ты вольноотпущенница? 

– Да. 

– Давай посидим здесь, в саду. Мой сын принесет нам вина. 

Мы сели в тени, и Зулейка рассказала мне свою историю. 

Она родилась в городе с труднопроизносимым названием, в стране, невообразимо далекой - за пределами Нубии, как она сказала, даже за пределами легендарного источника Нила. Её отец был богатым торговцем слоновой костью, который часто путешествовал и брал с собой семью. В пустыне, в нежном возрасте, она видела, как бандиты убили её отца и мать. Зулейка и её младший брат Занзиба были похищены и проданы в рабство. 

– Наша судьба менялась, как и наши хозяева, - сказала она, - но, по крайней мере, нас держали вместе как пару; потому что это было необычно, понимаешь. 

«И красиво», - подумал я, полагая, что красота её брата не уступала её собственной. 

– В конце концов мы оказались в Египте. Нашим новым владельцем был хозяин труппы пантомимы. Он обучал нас быть артистами. 

– У тебя есть какой-то талант? 

– Я танцую и пою. – А твой брат? 

– Занзиба преуспел в акробатике – балансировал на верёвке, делал сальто в воздухе и другие трюки. Мастер сказал, что у Занзибы должно быть пара крыльев, спрятанная где-то между его массивными плечами, – она улыбнулась, но сразу помрачнела. – Наш господин когда-то сам был рабом. Он был добрым и щедрым человеком; позволял своим рабам зарабатывать собственные деньги с целью в конечном итоге выкупить свою свободу. Когда мы, Занзиба и я, заработали достаточно, мы использовали деньги, чтобы купить свободу Занзибы, с намерением отложить больше денег, пока мы не сможем сделать то же самое для меня. 

– Но потом для хозяина настали тяжёлые времена. Он был вынужден распустить труппу и продавать своих исполнителей по одному – танцора здесь, жонглёра там. В итоге у меня появился новый хозяин, римский купец, живущий в Александрии. Он не хотел, чтобы я зарабатывала танцами или пением. Он хотел меня ради моего тела, – она опустила глаза. – Когда Занзиба пришёл к нему и сказал, что хочет купить мою свободу, этот человек назвал очень большую сумму. Занзиба пообещал заработать её, но никак не мог надеяться сделать это в качестве акробата, выступая за монеты на улице. Он исчез из Александрии. Время шло, много времени. Я так долго не получала от брата никаких известий, что была в отчаянии, думая, что мой брат умер или забыл обо мне. 

Стивен Сейлор - «Гладиатор умирает только раз» (начало)

Стивен Сейлор

 «Гладиатор умирает только раз» 

 (сборник рассказов)

«Гладиатор умирает только раз» 

– Прекрасный день для этого, - неохотно сказал я. Цицерон кивнул и прищурился, глядя на просачивающийся красный солнечный свет, проникающий через навес над нашей скамьёй. Внизу, на арене, первая пара гладиаторов шагала по песку, чтобы встретиться в бою. 

Месяц был Юний, начало долгого жаркого лета. Голубое небо и зелёные холмы были особенно красивы здесь, в сельской местности Этрурии, недалеко от города Сатурния, куда Цицерон и я, путешествуя отдельно, прибыли из Рима накануне на похороны местного магистрата. Секст Торий был в расцвете сил, но упал с лошади, когда ехал по Клодианской дороге, чтобы проверить, как работает команда рабов, ремонтирующая дорогу. На следующий день весть о его кончине достигла Рима, где немало важных людей сочли себя обязанными присутствовать на похоронах. 

Ранее этим утром немало сенаторов и банкиров, собравшихся на похоронную процессию, подняли бровь, увидев среди этой знатной публики Гордиана Сыщика. Чувствуя на себе пристальный взгляд тёмнолицей надзирательницы, я отчетливо слышал её шёпот своему мужу: 

– Что он здесь делает? 

Но Цицерон, увидев меня, мрачно улыбнулся и подошёл ко мне, не задавая вопросов. Он знал, зачем я приехал. Несколько лет назад, столкнувшись с перспективой разрушительного делового скандала, Торий обратился к Цицерону за юридическим советом, и Цицерон послал Тория ко мне, чтобы разобраться во всём деле. В конце концов, и скандал, и тяжбу удалось предотвратить. Торий щедро вознаградил меня и впоследствии поручал мне довольно много дел. 

Мы проследовали за процессией музыкантов, нанятых скорбящих и членов семьи в небольшой некрополь за пределами Сатурнии, где после нескольких поминальных речей останки Тория были подожжены на погребальном костре. При первой же возможности сделать это, не показав себя невежливым, я повернулся, чтобы уйти, желая вернуться в Рим, когда Цицерон схватил меня за руку. 

– Конечно, ты ещё не уедешь, Гордиан. Мы должны остаться на похоронные игры. 

– Игры? – я намеревался наполнить это слово иронией, но Цицерон буквально понял вопрос в моем голосе. 

– Конечно, должно быть представление гладиаторов. Это должно показать, что Торий был важной фигурой. Его семья не богата, но я уверен, что они потратят всё, что могут себе позволить. 

– Терпеть не могу смотреть на гладиаторов. 

– Я тоже. Но они - часть похорон, не менее важная, чем процессия и панегирики. Надо остаться. 

– Я не в настроении видеть пролитую кровь. 

– Но если ты уйдёшь сейчас, люди это заметят, - сказал он, понижая голос. – Ты не можешь позволить, чтобы они подумали, что ты брезглив, Гордиан. Не в твоей области деятельности. 

Я взглянул на лица вокруг нас, освещенные погребальным костром. Среди них была матрона с тёмным лицом, её муж и многие другие люди из той же социальной среды в Риме. Как бы мне не хотелось это признавать, я зависел от доверия и доброй воли этих людей, которые имели возможность обращаться к моим услугам и могли за них платить. Я узнавал правду, а взамен они клали мне на стол хлеб. 

– Но я должен вернуться в Рим, - возразил я. - Я не выдержу ещё одну ночь в этом свинарнике, который называется гостиницей. 

– Ты можешь ночевать у меня, - сказал Цицерон. – У меня есть жильё у местного банкира. Хорошая еда. Удобные кровати, – он приподнял бровь. 

Почему Цицерон так сильно хотел, чтобы я остался? Мне пришло в голову, что он сам был брезгливым. Он хотел смотреть на гладиаторов в компании кого-то, кто не станет дразнить его брезгливостью, как это, вероятно, сделали бы многие из его коллег – сенаторов. 

Я неохотно согласился и вот уже в прекрасный полдень Юния, сидел в деревянном амфитеатре, построенном специально для погребальных игр в честь кончины Секста Тория из Сатурнии. Так как я был с Цицероном, меня допустили в отдельную секцию мест под тенью кроваво-красного навеса вместе с семьёй покойного, различными местными сановниками и важными гостями из Рима. Местные сельские жители и фермеры сидели на залитых солнцем сиденьях напротив наших. Они надели широкие шляпы и размахивали яркими веерами. На какое-то мгновение, от вида множества трепещущих вееров, у меня возникла иллюзия, что толпу накрывает рой огромных бабочек, хлопающих крыльями. 

Стивен Сейлор - «Смерть от Эроса»

Стивен Сейлор 

«Гладиатор умирает только раз» 

 (сборник рассказов) 

 «Смерть от Эроса» 

– Неаполитанцы отличаются от нас, римлян, - заметил я Эко, когда мы гуляли по центральному форуму Неаполя. – Здесь можно почти почувствовать, что ты покинул Италию и волшебным образом перенесён в морской порт в Греции. Греческие колонисты основали город сотни лет назад, воспользовавшись необыкновенной бухтой, которую они назвали Кратер или Чаша. Местные жители до сих пор носят греческие имена, едят греческую пищу, следуют греческим обычаям. Многие из них даже не говорят на латыни. 

Эко указал на свои губы и сделал самоуничижительный жест, чтобы сказать: «Я тоже!» В пятнадцать лет он имел обыкновение шутить обо всём, в том числе и о своей немоте. 

– А, но ты можешь слышать латынь, - сказал я, ткнув пальцем в одно из его ушей, достаточно чувствительно, - а иногда даже понимать её. 

Мы прибыли в Неаполь на обратном пути в Рим после того, как немного поработали для Цицерона на Сицилии. Вместо того, чтобы останавливаться в гостинице, я надеялся найти жильё у богатого греческого торговца по имени Сосистридес. 

– Этот парень должен мне услугу, - сказал мне Цицерон. – Зайди к нему и назови моё имя, и я уверен, что он устроит вас на ночь. 

Получив несколько указаний от местных жителей (которые были достаточно вежливы, чтобы не смеяться над моим греческим), мы нашли дом торговца. Колонны, перемычки и декоративные детали фасада были окрашены в разные оттенки бледно-красного, синего и желтого цветов, которые, казалось, светились под тёплым солнечным светом. Несоответствующим этой игре красок был чёрный венок на двери. 

– Как ты думаешь, Эко? Можем ли мы попросить друга Цицерона, на самом деле совершенно незнакомого человека, разместить нас, когда домочадцы в трауре? Кажется, это неправильно. 

Эко задумчиво кивнул, затем указал на венок и выразил любопытство взмахом запястья. Я кивнул. 

– Я понимаю, что ты имеешь в виду. Если это умер Сосистридес или член его семьи, Цицерон хотел бы, чтобы мы выразили его соболезнования, не так ли? И мы должны узнать подробности, чтобы сообщить ему в письме. Я думаю, мы должны хотя бы разбудить привратника, чтобы узнать, что случилось. 

Я подошел к двери и вежливо постучал ногой. Ответа не было. Я снова постучал и стал ждать. Я уже собирался постучать в дверь костяшками пальцев, грубо или нет, когда она распахнулась. 

Человек, который смотрел на нас в ответ, был одет в траурное чёрное одеяние. Он не был рабом; Я взглянул на его руку и увидел гражданское железное кольцо. Его седеющие волосы были растрепаны, а лицо расстроено. Его глаза были красными от слёз. 

– Что тебе надо? – спросил он голосом скорее настороженным, чем недобрым. 

– Простите меня, гражданин. Меня зовут Гордиан. Это мой сын, Эко. Эко слышит, но молчит, поэтому я буду говорить за него. Мы путешественники, едем домой в Рим. Я друг Марка Туллия Цицерон. Это он …

– Цицерон? Ах да, римский администратор на Сицилии, тот, кто действительно умеет читать и писать, для разнообразия, – мужчина наморщил лоб. – Он отправил сообщение или…?

– Ничего особенного. Цицерон просил меня напомнить вам о своей дружбе. Я так понимаю, вы хозяин дома, Сосистридес? 

– Да. А ты? Извини, ты уже представился? Мои мысли блуждают… - он посмотрел через плечо. Позади него, в вестибюле, я увидел погребальную гробницу, усыпанную свежесрезанными цветами и лавровыми листьями. 

– Меня зовут Гордиан. А это мой сын…

– Гордиан, ты сказал? 

– Да. 

– Цицерон как-то упомянул тебя. Что-то о судебном процессе по делу об убийстве в Риме. Ты помог ему. Тебя называют сыщиком. 

– Да. 

Он долго пристально посмотрел на меня. 

– Заходи, сыщик. Я хочу, чтобы ты его увидел. 

Носилки в вестибюле стояли под углом, чтобы было хорошо видно лежащего в них. Это был труп юноши, вероятно, ненамного старше Эко. Его руки были скрещены на груди, и он был одет в длинное белое платье, так что были видны только его лицо и руки. У него были мальчишеские длинные волосы, жёлтые, как просо летом, увенчанные лавровым венком, каким награждают чемпионов по бегу. Его изящно сформированные черты лица были восковыми и бледными, но даже после смерти было видно, насколько красив он был при жизни. 

Стивен Сейлор - «Гробница Архимеда»

Стивен Сейлор 

«Гладиатор умирает только раз»

(сборник рассказов)

«Гробница Архимеда» 

– Как только я узнал, что ты с сыном здесь, в Сиракузах, Гордиан, я немедленно послал Тиро, чтобы он нашёл тебя. Ты не представляешь, какое это утешение - видеть знакомое лицо здесь, в провинции, - улыбнулся Цицерон и поднял свою чашу. 

Я ответил на жест. Эко сделал то же самое, и мы втроем, в уинсон, отпили. Местное вино была неплохим. 

– Я ценю твоё приглашение, - сказал я, и это было правдой. В самом деле, неожиданное появление Тиро в грязной таверне в гавани, где остановились мы с Эко, застало меня врасплох, а приглашение отобедать с Цицероном и переночевать в арендованном им доме удивило меня ещё больше. За пять лет, прошедших с тех пор, как Цицерон впервые нанял меня (чтобы помогать ему в защите Секста Росция, обвиняемого в отцеубийстве), наши отношения были строго профессиональными. Цицерон обычно относился ко мне с прохладной неуверенностью: я был всего лишь ищейкой, полезной для рытья земли. Я смотрел на него с осторожным уважением; как защитник и восходящий политик, Цицерон, казалось, искренне интересовался справедливостью и правдой, но в конце концов он был адвокатом и политиком. 

Другими словами, мы дружили, но не совсем. Мне показалось любопытным, что он пригласил нас с Эко пообедать с ним исключительно для удовольствия. Его двенадцать месяцев в качестве государственного администратора здесь, на Сицилии, должны были быть действительно одинокими для него, если вид моего лица мог доставить ему какое-то удовольствие. 

– Ты здесь не то, чтобы на краю света, - я почувствовал себя обязанным указать. – Сицилия не так уж далеко от Рима. 

– Верно, верно, но достаточно далеко, чтобы заставить человека оценить то, что может предложить Рим. И достаточно далеко, чтобы все сплетни немного исказились по пути сюда. Ты должен рассказать мне всё, что происходит на Форуме, Гордиан. 

– Твои друзья и семья, конечно же, держат тебя в курсе. 

– Пишут, конечно, и некоторые из них даже навещали меня. Но ни у кого из них нет твоей… - он искал слово. – Твоей особой точки зрения, – он имел в виду смотреть на мир вверх, а не вниз. – но теперь, когда мой год службы истёк, я скоро сам вернусь в Рим. Какое облегчение будет покинуть это жалкое место. Что этот мальчик говорит? 

На обеденной кушетке рядом со мной мой немой сын поставил чашку и формировал в воздухе мысли руками. Его картины были достаточно ясны для меня, но не для Цицерона: высокие горы, широкие пляжи, каменистые скалы. 

– Эко нравится Сицилия, или, по крайней мере, то немногое, что мы видели в этой поездке. Он говорит, что пейзажи здесь прекрасны. 

– Это правда, - согласился Цицерон. 

– А грекоязычное население? Я думал, ты любишь всё греческое, Цицерон. 

– Возможно, всё греческое, но не всех греков, – он вздохнул. – Греческая культура – это одно, Гордиан. Искусство, храмы, пьесы, философия, математика, поэзия. Но что ж, поскольку другие мои гости еще не прибыли, я буду говорить свободно, как римлянин с римлянином. Греки, которые подарили нам всю эту чудесную культуру, сейчас превратились в пыль, и так было на протяжении веков. Что касается их далеких потомков, особенно в этих краях, что ж, грустно видеть, как мало они напоминают своих предков-колонизаторов. 

– Взгляни на этот город: Сиракузы, когда-то маяк света и познания для всего Средиземноморья по эту сторону Италии – Афины на западе, соперник Александрии на её пике. Двести лет назад здесь правил Иеро, и такие люди как Архимед ходили по пляжу. Теперь можно найти только остатки гордой расы, деградировавших людей, грубых и необразованных, без манер и морали. Далекие колонии греков забыли своих предков. Плащ цивилизации надели на себя мы, Гордиан, Рим. Мы истинные наследники греческой культуры, но не греков. Только римляне в наши дни обладают утончённостью, чтобы по-настоящему оценить, скажем, статую Поликлита. 

– Или только у римлян есть деньги, чтобы позволить себе эти вещи? – предположил я. – Или легионы, чтобы забрать их силой? 

«Нечто рыбное в Помпеях» Стивен Сейлор

Стивен Сейлор 

«Гладиатор умирает только раз» 

 «Нечто рыбное в Помпеях» 

(4-й рассказ сборника)

 – Ты только попробуй, - сказал Луций Клавдий. – Давай попробуй!

Я наморщил нос. Как это ни странно, но я не особо любил гарум. Неважно, что девяносто девять из ста римлян обожают его и добавляют его к девяносто девяти блюдам из ста, поливая им всё, от сосисок до яичного крема, от спаржи до медовых лепёшек. «Гарум подходит ко всему», - гласит популярная поговорка. 

Мы сидели в саду роскошного дома Луция на Палатинском холме. Передо мной стояла рабыня – довольно красивая молодая рабыня, потому что Луций всегда имел обыкновение держать у себя только лучших, она держала в каждой руке маленькое серебряное блюдо. В каждом блюде была тёмная блестящая ложка гарума. 

– Попробуй это! - настаивал Луций. 

Я обмакнул палец в густой маслянистый соус на блюде слева от меня. Я почувствовал его первым, вдыхая резкий запах маринованной рыбы; нехотя, я сунул палец в рот. Вкус был мощный: солёный и слегка острый, пряности играли на моем языке с удивительной сложностью. Я улыбнулся. 

– На самом деле, это неплохо. Совсем неплохо. 

– Конечно, неплохо! – сказал Луций, его светлые пухлые щеки покраснели, как локоны на его голове. – Это лучший гарум на рынке, сделанный исключительно в моей мастерской недалеко от Помпеи. Единственная причина, по которой ты утверждаешь, что не любишь гарум, Гордиан, состоит в том, что ты привык к ужасной бурде, которую замешивают в вонючих ночных горшках из ферментированных рыбных внутренностей с несколькими измельченными оливками и веточкой розмарина, добавленной для запаха. Ужасная гадость! Вот это настоящая вещь, сделанная из выращенных на ферме сардин, мацерированных в соли и приправленных моим секретным составом из специй и трав, выдерживаемых целый месяц до того, как их разольют в амфоры для отправки, а не за каких-то двадцать дней, за которые некоторые из моих конкурентов делают свои соусы. 

Я ткнул пальцем в гарум и попробовал ещё раз. 

– Это действительно очень вкусно. Это было бы очень хорошо с мясом. Или овощами. Или ты мог бы просто съесть это на лепёшке. Или прямо из банки! Да, я могу привыкнуть к этому. Полагаю, это дорого? 

– Очень! Но помоги мне с моей проблемой, Гордиан, и у тебя будет пожизненный запас, бесплатно. 

– И что это за проблема? 

– Попробуй другой образец. 

Я сделал глоток вина, чтобы очистить нёбо, затем окунул палец в ложку гарума справа от себя. Я почувствовал это: засунул палец между губ и закрыл глаза, чтобы насладиться пьянящим послевкусием, которое наполнило весь мой рот. Затем опустил палец, чтобы попробовать вторую порцию. 

Луций наклонился ко мне. 

– И? 

– Очевидно, я не специалист по гаруму, но…

Стивен Сейлор - «Белый оленёнок»

 Стивен Сейлор 

«Гладиатор умирает только раз» 

«Белый оленёнок» 

 Старый сенатор приходился дальним родственником моему другу Луцию Клавдию, и они когда-то были близки. Это была единственная причина, по которой я согласился увидеть этого человека в качестве услуги Луцию. Когда по дороге к дому сенатора Луций проговорился, что дело как-то связано с Серторием, я прищелкнул языком и чуть не повернул назад. У меня уже тогда было ощущение, что это ни к чему хорошему не приведёт. Назовите это предчувствием, если хотите; если вы верите, что существуют такие вещи, как предчувствия. 

Дом сенатора Гая Клавдия находился на Авентинском холме, не в самом фешенебельном районе Рима. Тем не менее, среди тесных магазинчиков и уродливых новых многоквартирных домов, раскинувшихся на холме, есть множество старых домов патрициев. Фасад сенаторского дома был скромным, но это ничего не значило; Дома римской знати зачастую скромны, по крайней мере снаружи. 

Трепещущий привратник узнал Луция (могли ли быть в Риме двое мужчин с его круглым сияющим лицом, неопрятными рыжими волосами и бегающими зелёными глазами?) и сразу же проводил нас в атриум, где булькал и плескался фонтан, но это мало помогало против зноя безоблачного летнего дня. Пока мы ждали появления нашего хозяина, мы с Луцием прогуливались из угла в угол маленького квадратного сада. В такой тёплый день во всех комнатах, выходящих на атриум, были распахнуты ставни. 

– Я так понимаю, для твоего кузена настали тяжёлые времена, - сказал я Луцию. 

Он поджал губы. 

– Почему ты так решил, Гордиан? Я не припомню, чтобы упоминал об этом. 

– Обрати внимание на состояние его дома. 

– Прекрасный дом. 

– Кажется, что он довольно скудно украшен. 

– Ты видел бюсты его благородных предков, выстроенные в нишах при входе, - сказал Луций, вздёрнув нос. – Каких ещё украшений требует дом патриция? 

Несмотря на свой добродушный характер, Луций иногда не мог не быть снобом. 

– Но я думаю, что твой двоюродный брат большой любитель искусства, или когда-то им был. 

– Почему ты так говоришь? 

– Взгляни на мозаичный пол под нашими ногами с его замысловатым узором в виде листьев аканта. Качество изготовления очень хорошее. И обрати внимание на настенные росписи в некоторых комнатах вокруг нас. Я полагаю, что это различные сцены из Илиады. Даже отсюда я вижу, что это работы очень высокого качества. 

Луций приподнял бровь. 

– У кузена Гая действительно хороший вкус, я согласен. Но почему ты решил, что для него настали тяжёлые времена? 

– Из-за того, чего я не вижу. 

– Ну, Гордиан, правда! Как ты можешь войти в дом, в который никогда не заходил раньше, и заявить, что чего-то тут нет? Я могу видеть окружающие комнаты так же, как и ты, и все они выглядят хорошо меблированными. 

– Совершенно верно; обстановка подходящая. Однако, я должен ожидать чего-то большего от человека, который построил этот дом и заказал эти настенные росписи и мозаику. Где изяжно выкованная мебель? Всё, что я вижу, похоже на обычные вещи, которые любой может купить готовыми на улице Плотников. Где картины в переносных в рамах, портреты и буколические сцены, которые сейчас так модны? 

– Что заставляет тебя думать, что кузен Гай когда-то собирал такие произведения? 

– Потому что я вижу обесцвеченные прямоугольники на стене, где они раньше висели! И, конечно же, довольно внушительная статуя когда-то заполняла это пустое место на пьедестале в центре фонтана. Дай угадаю: Диана со своим луком или, возможно, метатель диска? 

– Вообще-то, неплохо сделанный пьяный Геракл. 

– Такие ценности не исчезают из аристократического дома без уважительной причины. Этот дом похож на пустой шкаф или прекрасную римскую матрону без своих драгоценностей. Где урны, вазы, драгоценные мелочи, которые можно увидеть в доме? Доме богатого старого сенатора? Я полагаю, выставлены на аукцион, чтобы заплатить кредиторам. Когда твой двоюродный брат их продал? 

– За последние несколько лет, - со вздохом признался Луций, - понемногу. Я полагаю, что мозаики и настенные росписи тоже исчезнут, за исключением тех, что являются частью дома и не подлежат утилизации. По частям. Гражданская война была очень тяжёлой для двоюродного брата Гая. 

– Он поддержал не ту сторону? 

– Напротив! Гай был стойким сторонником Суллы. Но его единственный сын, который был моего возраста, женился на девушке из семьи, которая была на стороне Мария, и был заражён связями своей жены; он был обезглавлен, когда Сулла стал диктатором. Однако оставил наследника - внука Гая, мальчика по имени Мамерк, которому сейчас около двадцати. Гай взял под опеку своего внука, но ему также пришлось взять на себя долги своего мёртвого сына, которые были сокрушительными. Бедный кузен Гай! Гражданская война разлучила его семью, забрала единственного сына и оставила его практически банкротом. 

Я огляделся. 

– Сам дом выглядит достаточно ценным. 

– Я уверен, что это так, но это всё, что осталось у Гая. Всё богатство исчезло. Боюсь, что и молодой Мамерк. 

– Внук? 

– Уехал в Испанию! Это разбило сердце деда. 

– Испания? Ах, вот почему ты упомянул Сертория по дороге сюда…

Гражданская война закончилась шесть лет назад. Марий проиграл. Сулла победил и стал диктатором. Он расправился со своими врагами, изменил порядок в государстве, а затем удалился, оставив своих избранных преемников под твёрдым контролем сената и магистратов. Марианцы - те, кто пережили запреты и всё ещё сохранили свои головы, - лежали низко. Но в Испании последние угли сопротивления всё ещё тлели в лице Квинта Сертория. Генерал-ренегат не только отказался сдаться, но и объявил себя главой законного римского государства. Недовольные марианские военные и отчаявшиеся антисулланские сенаторы бежали из Рима, чтобы присоединиться к правительству Сертория в изгнании. В дополнение к своим легионам Серторию удалось привлечь на свою сторону местное население. 

– Ты хочешь сказать, что молодой Мамерк сбежал, чтобы присоединиться к Серторию? 

– Похоже, - сказал Луций, покачивая головой. Он наклонился, чтобы понюхать розу. - Эта очень сладко пахнет! 

– Значит, молодой Мамерк отверг политику поддержки Суллы своего деда и остался верен материнской стороне семьи? 

– Похоже, Гай очень расстроен. Глупость юности! Ни у кого, кто встанет на сторону Сертория, нет будущего. 

– Но какое будущее было бы у молодого человека, если бы он остался здесь, в Риме, со своим дедом? Ты говоришь, что Гай банкрот. 

– Это вопрос лояльности, Гордиан, и семейного достоинства, – Луций заговорил осторожно. Я видел, что он изо всех сил старается не показаться снисходительным. 

«Как исчез циклоп» Стивен Сейлор

Стивет Сейлор 
 «Гладиатор умирает только раз» 
сборник рассказов 

«Как исчез циклоп» 

 Эко был в ярости. Это всё, что я мог сказать сначала, - что он был зол и расстроен почти до слёз. В то время я остро ощущал его немоту. Обычно он довольно умело объяснялся с помощью жестов и сигналов, но не тогда, когда волновался. 

– Успокойся, - тихо сказал я, кладя руки ему на плечи. Он был в том возрасте, когда мальчики росли, как стебли фасоли. Мне казалось, что не так давно, поставив руки на ту же высоту, я гладил бы его по голове. 

– Теперь, - сказал я, - в чём проблема? 

Мой приёмный сын глубоко вздохнул и успокоился, затем схватил меня за руку и повёл через заросший сад в центре дома, под портиком, через занавешенный дверной проём в свою комнату. В ярком утреннем свете из маленького окна я осмотрел немногочисленную обстановку – узкую кроватку, деревянный складной стул и небольшой сундук. 

Эко обратил моё внимание не на них, а на длинную нишу по колено в оштукатуренной стене напротив его кровати. В прошлый раз, когда я рискнул войти в комнату, в нише стояли разные игрушки: деревянные лодочки, кожаный мяч для игры в тригон, гальку из цветного стекла для египетских настольных игр. Теперь пространство было аккуратно расчищено – брошенные игрушки были убраны в сундук вместе с его запасной туникой, как я предположил, - и на полке было несколько крошечных фигурок, сделанных из обожженной глины, каждая из которых представляла собой легендарного монстра с ужасным обликом. Были Медуза со змеями вместо волос, Циклоп с одним глазом, Немейский лев и многие другие. 

Они были сделаны грубо, но окрашены в яркие цвета, и я знал, что Эко ими дорожит. Гончар с лавкой на берегу Тибра в свободное время делал их из остатков глины; Эко время от времени подрабатывал для этого человека и принимал статуэтки в качестве оплаты. Он настаивал на том, чтобы показывать их мне и Бетесде всякий раз, когда приносил домой новую. Я всегда восхищался ими, но моя любимая наложница не скрывала своего презрения к ним. Её воспитание в Египте придало ей иное отношение - не смею сказать, более суеверное? - чем у римлян, и там, где я находил фигурки безобидными и очаровательными, она видела в них что-то неприятное, даже зловещее. 

Я не знал, насколько выросла коллекция Эко. Я насчитал пятнадцать фигурок, выстроенных в ряд. 

– Зачем ты мне это показываешь? – спросил я. 

Он указал на три пробела в ровном ряду. 

– Ты хочешь сказать, что трое твоих монстров пропали? 

Эко энергично кивнул. 

– Но куда они делись? 

Он пожал плечами, и его нижняя губа задрожала. Он выглядел таким опустошенным. 

– Какие именно пропали? Когда они исчезли? 

Эко указал на первую щель, затем исполнил очень сложную мимику, рыча и скрежетав зубами, пока я не понял, что пропавшая фигурка была трехглавым Цербером, сторожевым псом Плутона. Он провёл открытой ладонью за горизонтальное предплечье – его жест для заката – и поднял два пальца. 

– Позавчера пропал твой Цербер? 

Он кивнул. 

– Но почему ты мне сразу не сказал? 

Эко пожал плечами и поморщился. Я понял, что он предположил, что мог сам потерять статуэтку. 

Наш разговор продолжился – я задавал вопросы; Эко отвечал жестами – пока я не узнал, что вчера исчез его Минотавр, а тем же утром исчезла его многоголовая Гидра. Первое исчезновение его просто озадачило; второе напугало; третье привело в полное замешательство. 

Я посмотрел на прорехи в ряду монстров и погладил подбородок. 

– Ну-ну, это серьёзно. Скажите, а ещё что-нибудь пропало? 

Эко покачал головой. 

– Ты уверен? 

Он закатил глаза и указал на свою койку, стул и сундук, как бы говоря: «У меня так мало всего, что можно назвать своим, неужели ты думаешь, что я не заметил бы, если бы что-нибудь ещё пропало?» 

«Жена консула» Стивен Сейлор

Стивет Сейлор 
 «Гладиатор умирает только раз» 
сборник рассказов 

«Жена консула»

 - Честно говоря, - проворчал Луций Клавдий, уткнувшись носом в свиток, - если читать эти заметки в Ежедневных известиях, то можно подумать, что Серторий просто непослушный школьник, а его восстание в Испании - безобидная шутка. О чём только думают консулы? Осознают ли серьёзность ситуации? Когда они примут меры? 

Я откашлялся.

Луций Клавдий опустил свиток и приподнял густые красно-рыжие брови. 

– Гордиан! Ей-богу, ты вовремя! Присаживайся. 

Я поискал стул и вспомнил, где нахожусь. В саду Луция Клавдия посетители не искали мебель. Посетители просто садились, и под них подставляли стул. Я ступил на солнечное пятно, где грелся Луций, и подогнул колени. Конечно же, стул подхватил мой вес. 

- Что-нибудь выпьешь, Гордиан? Я сам наслаждаюсь чашкой горячего бульона. Для вина слишком рано, даже просто утолить жажду. 

– Уже полдень, это вряд ли рано, Луций. Во всяком случае, не для тех, кто встаёт с рассветом. 

- С рассветом? – Луций скривился от такой неприятной мысли. - Тогда тебе чашу вина? И слегка закусить? 

Я поднял руку, чтобы отмахнуться от предложения, и обнаружил, что в ней оказалась серебряная чаша, в которую хорошенькая рабыня направила струю фалернского вина. Слева от меня появился небольшой столик-тренога, на котором стояла серебряная тарелка с тиснёными изображениями танцующих нимф, наполненная оливками, финиками и миндалем. 

– Ознакомься немного с Известиями! Я только закончил со спортивными новостями, – Луций кивнул на груду свитков на столе рядом с ним. – Они говорят, что белые наконец-то собрались вместе в этом сезоне. Новые колесницы, новые лошади. Это должно дать красным шанс выиграть призы в завтрашних скачках. 

Я громко рассмеялся. 

– Какую жизнь ты ведёшь, Луций Клавдий! В полдень валяешься в саду, читая свой личный экземпляр Ежедневных известий. 

Луций приподнял бровь. 

– Это просто разумно, если хочешь знать. Кому охота толкаться в толпе на Форуме, щурясь и глядя мимо незнакомцев, чтобы читать Новости на досках объявлений? Или, что ещё хуже, слушать, как какой-нибудь клоун читает статьи вслух, вставляя свои собственные остроумные комментарии. 

– Но в этом весь смысл Известий, - возразил я. – Это общественная деятельность. Люди отдыхают от шума и суеты Форума, собираются вокруг досок для объявлений и обсуждают то, что их больше всего интересует - новости войны, браки и рождения, гонки на колесницах, любопытные предзнаменования. Это одно из удовольствий городской жизни – смотреть новости и спорить с согражданами о политике или лошадях. 

Луций вздрогнул. 

– Нет, спасибо! Мой способ лучше. Я отправляю пару рабов на Форум за час до времени публикации. Как только выходит Известия, один из них читает его вслух от начала до конца, а другой записывает под диктовку стилусом на восковых дощечках. Потом они спешат домой, переписывают слова на пергамент, и, когда я встаю, мой личный экземпляр Известий уже ждёт меня в саду, чернила всё ещё сохнут. Солнце. Удобное кресло, солнечное место, сытная чашка бульона и мой собственный экземпляр Ежедневных известий – говорю тебе, Гордиан, нет более цивилизованного способа начать день. 

Я положил в рот миндаль. 

– Мне всё это кажется довольно антиобщественным, не говоря уже о экстравагантности. Стоимость одного пергамента! 

– Прищуривание от восковых табличек вызывает у меня напряжение глаз, – Луций отпил бульон. – В любом случае, я не просил тебя здесь критиковать мои личные удовольствия, Гордиан. В Новостях есть кое-что, что я хочу, чтобы ты увидел. 

– Что, новости о том, что мятежный римский генерал терроризирует Испанию? 

– Квинт Серторий! – Луций переместил свою статную фигуру. – Вскоре он получит под свой контроль весь Пиренейский полуостров. Местные жители ненавидят Рим, но обожают Сертория. О чём могут думать наши два консула, не оказывая военной помощи правительству провинции? Децим Брут – старый книжный червь, я вам скажу, не боец; трудно представить, чтобы он возглавил экспедицию. Но его товарищ-консул Лепид – ветеран войны; сражался за Суллу в гражданской войне. Как эти двое могут сидеть сложив руки за спиной, пока Серторий создаёт себе собственное государство в Испании? 

– Это всё написано в Ежедневнике? – спросил я. 

– Конечно, нет! – Луций фыркнул. - Ничего, кроме официальной линии правительства: ситуация под контролем, нет причин для беспокойства. Ты найдёшь больше подробностей о непристойных заработках возничих, чем об Испании. Чего ещё ты можешь ожидать? Ежедневные новости – издаётся правительством. Деци, вероятно, сам диктует каждое слово военных новостей. 

– Деци?